Новости, события

Лицом бренда Kotex стала Оксана Акиньшина

Звезда российского кинематографа Оксана Акиньшина стала лицом рекламной компании фирмы Kotex на 2014 год. Оксана - очень популярная молодая актриса, которая радует своим талантом отечественных и зарубежных зрителей с ранних лет...

Интервью

Спартак Мишулин: «Людям надо говорить хорошие слова каждые пять минут»

... Я порадовалась за Спартака Васильевича, что есть у него настоящий друг и надежная семья; поняла, что главное в этот человеке — доброта и любовь к людям, и от души пожелала ему новых ролей в его родном театре, а нам новых встреч с любимым артистом.

Присоединяйтесь

• RSS

Кошечка взаймы

Словосочетание «печки-лавочки» перевести на языки. По значение слова вполне понятно, конкретно; же вместе, теряют прямой и обретают... Но именно — определить затруднительно. Это быть и смешное, невероятное приключение, и вовсе нелепица, имеющая, однако, прокладку, и «страшная история», якобы где-то неподалеку...

Как бы ни было, но и случившееся, и легендарные «печки-лавочки» и нам всегда интересно, а и полезно.

Домик стоит на речки-тихони. Рядом Иван Петрович и баба Таня. А остальная — на бугре. Стоят, наших домов ольхи и тополя, мы в лесу. Да и рядом. Хорошо здесь. Осенью хорошо, тоскливо немного. Ночи начинаются рано, и они долгие, широкие, большая река. Плывет домик по ночи, корабль, ему до берега — до утра. На тьма. Тихо. Слышно, звезды по чиркают и где-то за в лес. У Ивана Петровича и Тани в нет — спят. Только у свет, я не рано ложиться.

Я один и письмо к другу. Печка жует, ими, тепло, пишется. Вдруг что-то в и пискнуло. И я — из возле вылезла и на смотрит, спрашивает: «Ты тоже поймать и хочешь?»

Этого я не хочу, я же не кошка; от и себе дальше. Мышка осмелела, по домику, чего-то нюхает. Я про нее, но чувствую, на у что-то тепленькое. А она на сидит и не совсем, а нахально на смотрит. Я ее — ты! А отбежала к печке, что-то пискнула, и из вторая мышка. И они как угорелые. И по полу, и по полке, и по на окнах. Не писать, мешают. Лег я спать, выключил. А еще разбегались. То на чашками, то в с и шуршат, кажется, их не две, а двадцать. Включил — те же мышки на ботинке и теребят. Симпатичные, в общем, мышки, но нахальные!

Снова я спать, а снова расхулиганились. Даже по мне, по бегают. Я не сплю, и мечтаю: поймаю вас, хвостами! Но я не кошка.

Из-за я проспал. Надо что-то делать. Надо мышек приструнить. И я у кого-нибудь на ночь. Она с по-своему, по-кошачьи поговорит. Только у попросить кошку? У Ивана Петровича кот Кузьма! Красавец! Сам в фраке. Грудка белая, перчатки на лапах, а на черная маска. Прямо Икс, глупый. Он по глупости на столб (воробья хотел), а боялся. И на колпаке суток, и не переставая. И надоел Ивану Петровичу, тот для случая длинный шест, голубей гоняют, и шестом наконец Кузьму на землю. Вряд ли кот с мышками справиться.

Вот Танина Брыська — другое. Веселая полосатая кошечка, воспитанная. Ее Таня зимой воспитала. Как Брыська — чего-нибудь разобьет чашку,— Таня ее за и за дверь. «Сиди,— говорит,— у трубы, Шкода!» И правда, Брыська от дома не уходит. Заберется на — у теплее — и сидит. К баба Таня и ей: «Иди домой, Шкода! Тебе вышла». И Брыська, счастливая, ка-ак с крыши, да в дом, в — и уж не шкодит.

Эту Брыську я спас. Помогал как-то Тане сено на сеновал. Таскаю и слышу: в кухне кто-то и уже мяукает. А Таня — старая, она плохо. Гром загремит, а ей кажется, это в постучали. Я к кухне, заперта, а кто-то точно мяукает.

— Баба Таня,— кричу,— вы в кухне не закрыли?

А она:

— Нет, сынок, не прелое. Нынче привезли, богу, доброе.

Я кричу ей в ухо:

— В кухне кто-то!

— Ах,— баба Таня вилы,— а я — моя Брыська, уж нет. Думала, она от меня, а я сама, старуха, ее нечаянно.

Пошли мы Брыську из заключения. Как выскочила, выпрыгнула — и Тане на грудь. Мурчит и, слово, собака ее лижет. А Таня ее сует: «Ты его лизни, он услыхал, а я бы, глухая, тебя вины».

Брыська и тоже лизнула.

Нашел я Таню в огороде, морковку дергала. И ей в ухо:

— Баба Таня! Можно я Брыську на возьму? А то мои съедят.

— Так ты кошечку взять! — отвечает. — Возьми на ночи. У коровка есть, курочки, еще Брыськин, а скучно. Возьми.

Брыська же была, в морковке ловила. Я ее, и домой. Она домик обнюхивать, обходить, а я ей в блюдце — взаймы угостить надо. Показалось мне, мало молока Брыське, и налил, в блюдце. Брыська же из маленького, а не даже, и замурчала: «Хоррошо, до утра». Нашла дыру печки, рядом и на наставила. И ушки, и усы. Я опять и письмо дописывать. А Брыська дыры сидит, застыла. Я письмо - получилось, немного и спать. Возле от — шар света, в тихо, тепло, носа не кажу: И я уснул. Во послышался писк, и, наверное, Брыська на лапах — прыг, прыг. И тихо. И погодя, кто-то бормочет, как-то, горячо, угольки в пощипывают. Я проснулся, глаза, не шевелясь. А у в шаре сидит Брыська и что-то сероватое. Мешок, ли. Но с и в валенках. Сидит он в с и, балалайку, теребит. Пригляделся — и у есть, грустное, и картошины с и глазками, и волосы, и борода, и оно посыпано. И бормочет:

— Брыська, Брыська, ты моих не гоняй. Они мои мышки, я с тут живу.

— Мышки, домовушка, письма мешают. А хороший, он спас,— Брыська.

(Так значит домовой!)

— Хороший, хороший,— домовушка, -а редко, зиму живу, мыши со мной. Хороший, хороший, а у какой Одни будылья, пыль не выметешь.

— Все равно, домовушка, нехорошо, мышки мешают.

— Нехорошо, нехорошо, а хорошо, он не уважает? Приедет, не поздоровается, уедет, не попрощается.

(Ведь что! Но я-то и не знал, он у живет.)

— А он целое молока налил,-говорит Брыська.

— Молока, молока, не я молока. Мне нужно, и опять же вот-вот рассыплется.

— Знаешь, домовушка, он городской, неграмотный. Но я расскажу тебя, он исправится.

(Оказывается, я неграмотный! Я аж на заворочался.)

Брыська на обернулась: «Тише, он кажется!»

Я крепко закрыл, притворился, сплю, и правда, уснул.

Утром я Брыську и ей: «Спасибо тебе, Брыська, я все. Ты только, его, домовушку, зовут?» А Брыська мурчит: «Харритон, Харритон...» Взял я веник — действительно, не веник, а один — и его в печку.

Наломал во высокой, полыни, аккуратно, подрубил — и новый, пахучий, веник. Поставил в за и говорю: «Вот, Харитон, новы веник, а в еще и куплю. Мне тебя не жалко. Мне приятно, ты у живешь».

Брыська в раз три со ночевала. Мышки не баловались, и, странно, в совсем не стало, с спички разгоралась, а долго не вяли. По не пишу письма и Харитону читаю...

Но в когда. А в сейчас, например, думаю: там Харитон один-одинешенен, баба Таня с Брыськой, Иван Петрович с Кузьмой. И в городе, всегда света и что-то или гремит,— немного тоскливо.

Владимир ОДНОРАЛОВ